И.Кольцов "Осколки", главы из повести

Глава вторая
Отвальная.

Что такое «отвальная»? Это, когда кто-то уезжает, а люди добрые собираются и напутствуют их. Традиционно не обходится без пира.
Есть застолья, где столы ломятся от всевозможных яств: осетрина, балыки, окорока, крабы, лангусты, фантастические салаты и закуски из фантастических ингредиентов, которых и сейчас в годы развитой перестройки найдешь не во всех городах, а про напитки и речи нет. И поедают все это великолепие люди не обычные – в смокингах и дорогих вечерних платьях, приобретенных в бутиках и салонах или шитых на заказ у ведущих Кутюрье. И речи на подобных пиршествах только светские:
-    Ах, какая нынче великолепная погода! Вы не находите, любезный?..
-    Согласен с вами, голубушка, вечер будет славный.
          -  Вы знаете, у Бякиных на днях какие-то негодяи ограбили дачу в Зеленогорске и разбили любимую ночную вазу Чингиз-Хана, потерянную им под Козельском во время пира, которую хозяева купили на аукционе у Якубовича за триста тысяч долларов. Какое горе!.. Варварская страна. Ни чего святого.
Есть застолья, на которых столами служат составленные ящики накрытые газетой и уставленные, в лучшем случае, сивухой гаражного разлива и плесневелой буханкой черного хлеба. Обычно по случаю подобных вечеринок надевают парадные фуфайки и протертые до кричащих дыр штанищи. О сленге и дружеских взаимоотношениях в таких кампаниях принято в книгах не писать.
И есть, наконец, третий тип – это застолье у разведчиков, когда на общий стол выставляется все, что было заготовлено на зиму и приготовлено по случаю женами из того, что было, и куплено на сброшенные в кучу остатки от сбережений. Одеты просто – мужчины в камуфляже, женщины в том, на что у мужей хватило зарплаты. А разговоры у мужчин все про службу, да про службу, у женщин - про детей, да про мужиков своих.
Тосты по плану:
«За всех нас и за спецназ!»
«За любимых жен!»
«За тех, кого с нами нет!»
«За то, чтобы за нас не пили третий!»
«За то, чтоб свои по нам не стреляли!»
«За славную девку по имени Победа! А за Удачу пить не будем, потому, как эта кобыла к нам иногда задом поворачивается…»
«За родителей!»
«За детей!»
И после восьмого тоста начинаются рассказы и байки из повседневной армейской жизни.
- Михалыч, расскажи, как ты в Кабуле Французское посольство брал со взводом десантников.
Компания в мгновение замолкает. Михалыч - личность особая. Орденов и медалей на груди хватит, чтобы наградить роту. Он их вешает по очереди. Есть блестяшки на любой вкус: Советские, Российские, Афганские, есть даже такие, которые он получил в экзотических странах за выполнение экзотических заданий. Но про награды свои он говорить не любит, больше отмалчивается или отшучивается.
Михалыч, услышав просьбу, морщится как от лимона, бросает грозный взгляд в сторону зачинщика и качает головой.
- Эх, Андрюха, накостыляю я тебе когда-нибудь за язык твой ядовитый.
- Да, ладно тебе, Михалыч, -  полетели реплики со всех сторон стола. - Не ломайся, как цветной японский телевизор после ремонта. Рассказывай. Ну, не томи. Что там с посольством? Взял?
- Да не брал я посольство, - отбивается Михалыч и, махнув рукой, все-таки начинает рассказ.

***

Было это в 1988 году, уже перед выводом. Перевели наш отряд из Газни в Кабул. Званьице мне подкинули – майор. Должность – замполит. Это сейчас у вас убогих вместо замполита зам по работе с личным составом (а я говорю по борьбе с личным составом), а раньше это очень было важно и нужно.
В те достопамятные времена офицерам доплачивали за знание иностранных языков, которое нужно было подтверждать периодически, в основном для бухгалтерии. Экзамен принимался просто: берешь какую-нибудь газету на нужном тебе языке и переводишь на русский язык статейку другую. За тем преспокойно получаешь по десять процентов от зарплаты и в ус не дуешь.
Но, скажите мне, родимые, где в Кабуле можно найти «Юманите» или «Монн», или еще какую-нибудь Французскую газетенку, или, на худой конец, журнальчик, если в Афганистане читать умеет полтора человека в три ряда, да и те через пень колоду. Правильно. Только во Французском посольстве. И решил я тогда стрельнуть у них пару газет.
Передвигаться по Афганистану в одиночку не рекомендовалось. А тут и повод подфартил – проверочку одну нужно было сделать в аккурат у посольства. Ну, мы на обратном пути и подъехали к французам на двух БТРах и позвонили в калиточку.
 Оттуда спрашивают, чего, мол, приперлись, Русаки. А я и говорю на родном французском: «А не затруднит ли многоуважаемых мосье, поделиться с бедными русскими спецназовцами  парой парижских газет, так сказать, для повышения уровня цивилизованности у варварского населения нашей многострадальной Родины».
У лягушатников лица повытягивались, глаза вот-вот из орбит повыскакивают, говорят: «Вам, что Русским больше делать нечего, кроме как читать парижскую прессу. Шли бы вы отсюда, контуженные вы наши».
Но мне-то газета во как нужна и поэтому я уходить не собирался. Кричу им: «Мосье, пожалейте нас ущербных, дайте прессу почитать. Триста лет мол на ридной мове ни чего не читал. Спасайте».
Не понимают французы нужды русской офицерни в свежей прессе. Да и не верят. Стоят, с нами спорят, время тянут, а сами в Советскую военную комендатуру позвонили и попросили спасти их от пьяных русских спецназовцев, требующих от них не понятно чего.
С комендатуры прислали, чуть ли не всю, комендантскую роту на поимку закоренелых преступников. Окружили БТРы  и привезли меня в особый отдел.
Особист парень что надо. Вопросы задавал интересные и главное правильные: с какой целью и по чьему приказу пытался прорваться на территорию Французского посольства; какие сведения хотел передать неприятелю; в какой области старушки Франции хотел бы жить после предоставления политического убежища? Четыре дня вопросов и ответов. Куча бумаг с объяснительными и протоколами допросов. Я похудел кило на десять: шутка ли, сняли бы с должности, разжаловали бы и упрятали бы туда, где не только посольств ни каких нет, а и русских людей по пальцам пересчитать можно, если, конечно, таковые там еще остались.
Но, наконец-то, разобравшись, в чем дело, особисты дружно посмеялись надо мной, всыпали мне строгача за недостойное поведение и отпустили обратно в отряд.
Так что, братцы, не брал я ни какого посольства, хотя стоило бы – через их территорию постреливали по нашим позициям снайперы душманские. А французишки отмораживались, - не с нашей, мол, земли бьют, а остальное ваши разборки.
Вот так-то, братцы.

***

Застолье окатило веселым смехом.
- Хватит ржать, пехота, - возмутился Михалыч. – Ты, Андрюха, зубоскал, конечно, непревзойденный, но ведь и ты, бывает, простоволосишься. Ты вот расскажи почтенной публике, как ты ишаками торговал в Афгане. Весь Афган слег с сердечным приступом от смеха, а за тем Америка зарыдала, узнав о костерке стоимостью в миллион долларов.
- Да, ну тебя, Михалыч, - отмахнулся Андрюха. – Ты бы еще Куликовскую битву вспомнил.
- Надо мной, значит, пенсионером, смеяться можно, а над тобой – нет? Нет, дружок, выкладывай.
-    Давай, давай, - загомонили вокруг.
Андрюха вздохнул.
- Да, хрен с вами! Не будет, видать, мне покоя ни на этом, ни на том свете. Черти вы полосатые.
***

В мае 1985 вернулся я в Афган из, с огромным трудом выбитого, профилактория на третий мой заход.
Отряд тогда в Газни еще стоял. По случаю моего прибытия, как говорится, накрыли поляну. Посидели, как водится, выпили. Поболтали о том, о сем. Спрашивают, что, мол, в Союзе за перемены такие начались. Ну, я им обстоятельно и рассказал про Михаила Сергеевича, про новые веяния и про сухой закон, который вот-вот в силу вступит. Приуныли мужики. Гляжу – у каждого в глазах подсчет идет, - сколькими нужно литрами спирта запастись на всю оставшуюся жизнь. Если, конечно, в Афгане не ухлопают.
Колька Тетерников подпрыгнул, стянул с лысой головы панаму, да, как хватит ею об стол. «Не задушат гады, - кричит. – Самогонку гнать буду. У меня и аппаратик в деревне припасен».
Все стали потихоньку расходиться.
А на рассвете нас подняли и кинули на караван.
Вертушки сделали, как положено, пару-тройку ложных посадок и выкинули нас в горах в ущелье Чошма (Родник по Афгански, значит).
Бойцы, как велено родным уставом, земельку долбят, в камень зарываются. А надо еще для несведущих пояснить, что в Афганских горах окапываться – беда, да и только. Кругом камни, да пересохшая глина. Ни что не берет – ни лом, ни лопата. Только взрывать. А вот это нельзя – духи услышат и тю-тю. Да, что я вам объясняю! Сами знаете.
Короче. Только мы расположились, как, откуда ни возьмись, дедок нарисовался на ишаке. Это у них разведка такая – дедки на ишаках. То за хворостом едут, то за водой, то к любимым внукам в соседний кишлак. А на самом деле старый дух в дозоре. Так сказать, в авангарде каравана движется. Так и передают караван от кишлака к кишлаку, из рук одного другому.
Но мы то это давно просекли и поэтому ждали нечто подобное. Мы были переодеты в национальную афганскую рванину. Морды заросшие. Так сразу и не определишь – шурави не шурави . Один я блондинистый с рязанским разрезом глаз.
Ротный меня в бок толкает, мол, перехвати аксакала, уведи куда-нибудь, придержи. Я беру бойца из второго взвода. Санина. Ну, вы помните его, - он потом сверчком к нам пришел и на выводе его на Саланге… Жалко парня – хороший был боец, правильный… Выходим к дедку из укрытия, автоматами помахиваем. Тот аж подпрыгнул на ишаке.
Ну, какой из меня дух, хоть и одет под душмана. Санин – куда ни шло, но молод. Вот аксакал и засуетился, и задергался, и засобирался в обратную  дорогу (чем себя и сдал полностью). Извините, дескать, не хотел многоуважаемых урусов тревожить. Не тут-то было.
Санин, как учили, заходит с боку. Прикрывает. Я - в лоб на ишака. Беру за поводья, дергаю на себя и, так похабно улыбаясь, говорю ему: «Салям алейкум, аксакал!». Куда старику деваться, раз с ним заговорили, да и животину его не отпускают вооруженные незнакомые люди. Сник старый, дрожащим голосом запричитал:
«Алейкум салям, шурави. Моя домой идет. Твоя мешать не будет. Моя много внуки.»
«Ишь ты, - говорю. – По-русски, дедуля, шпаришь лучше, чем я на дари »
«Да. Русски понимаю», - закивал старичок в надежде, что шурави смилостивится и отпустит его к «любимым внукам». И слезает с ишака. Что ж, и такое бывало, но не на этот раз.
«Ну, а раз по-русски понимаешь, уважаемый, тогда слушай,» - говорю. А сам по сторонам зыркаю и думаю, чем бы старого загрузить и куда бы его утащить с глаз долой. Санин, молодец – бдит. И серьезный такой.
И тут попадается мне на глаза распадок за скальным выступом, из которого родник бьет и течет небольшим ручьем как раз возле наших позиций.
«Ты, дед, извини, - говорю. – Но коня твоего мы забираем. На государственную службу. Так сказать, в пользу Демократической Республики Афганистан. Возникла, понимаешь, такая необходимость. Напряженка в стране с ишаками», - и веду себе преспокойненько ишака в распадок.
Деда чуть кондратий не хватил. Во-первых: оттого, что его животину назвали героическим словом «конь»; во-вторых: из-за того, что эту зверюгу еще и наглейшим способом отбирают.
Он сначала чуть в землю не врос, а затем взвился как ошпаренный от короткого прикосновения автомата и засеменил за мной к роднику.
«Вай, шурави! – причитает старец. – Вай! Зачем внуки голодный оставлять?! Зачем ишак забирал? Мой старый совсем. Кто внукам помогай будет?»
А я ишака завел так, чтобы с дороги, которую и дорогой то назвать трудно, так, тропа разъезженная, присел на валунчик у родничка и закурил. Животное потянулось мордой к прохладной воде, и мягкие губы начали потихоньку всасывать в себя живительную влагу.
 Дедок не унимается, голосит, не громко правда, да на наши автоматы косится. А я про себя думаю, мол, не дрейфь, старец, ни кто тебя кончать не собирается, хотя это был бы самый лучший способ спокойствие обеспечить.
«За чем твоя ишак надо?»
«Воду возить», - говорю.
«Я сам вода таскай. Ишак отдавай. Моя сам вода таскай. Скажи куда».
          «Нет, дед, не пойдет. Государству ты, конечно нужен, но ишак важнее. Ты столько не унесешь. Помрешь еще от натуги. Кто внуков растить будет. А мне потом и отвечать еще за тебя. Нет, дед. Не могу».
«Отдай ишак, твоя прошу».
 «Не могу».
«Отдай».
«Не могу».
«Отдай».
И долго бы так продолжалось, не приди мне в голову гениальная идея.
Подмигнул я Санину. Тот, молодец, не расслабляется, службу знает, дедка от дороги оттирает. Мягонько так. Общими усилиями укрыли мы его за скалой вместе с животиной, считай, пол дела сделали. И тут я ему выдаю:
«Вот, что, аксакал, отдать я тебе его не могу, но есть одна закавыка».
Дедок встрепенулся: «Что такой закавыка?»
«Да, это хреновина такая, наподобие закона. Адат. Понимаешь, старый?»
«Адат, конечно, понимай. Говори, какой-такой адат-закавыка?»
«Все очень просто. Если ты не можешь дать что-то государству, то ты должен компенсировать чем-нибудь. Ну, заменить на что-нибудь. Понимаешь?»
«Что заменить? Мой ишак мне, а тебе что?»
«Деньги. Афгани, понимаешь. По стоимости ишака».
Как Санин ни крепился, а тут он захлебнулся от смеха. Но, понимая, что сорвет такую, я бы сказал, сделку века, да и операцию по нейтрализации разведподразделения противника, сделал вид, будто закашлялся. Обычное дело – пыль, понимаешь, кругом. Да и условия не сочинские.
Дед открыл рот и забыл его закрыть. Такой наглости от шурави он не ожидал. Афганский народ к торговле привычный, чем им там еще заниматься, как не торговать, отсюда и дуканы всевозможные и рынки восточные, где торгуют всем – от перочинного ножа, до танка. Но такого еще на его многоопытной памяти не было.
Наконец рот дедульки издал квакающий звук, плавно переходящий в вой и закрылся. Старик закачал головой так, что чуть не нарушил равновесие своего, и без того подорванного старостью, вестибулярного аппарата, за тем звучно взглотнул и всхлипнул, совершеннейше по-детски.
«Вах, шайтан! - на конец, произнес он, собрав все силы. – Не ты, шурави, шайтан. Государство – шайтан. Зачем такой адат делал? Где я столько афгани возьму? Совсем внуки голодный. Совсем одни штаны ношу. Вах, шайтан!»
«Да, ты не печалься, отец, - как бы подобрел я. – Может и не обязательно всю сумму выплачивать сразу. Можно и в кредит расплатиться. По частям. Сегодня тысячу афгани, через месяц еще тысячу. Понимаешь?»
                 «Понимай, конечно, - заголосил, явно обрадованный таким послаблением, старец. Сейчас, думаю, зверюгу свою хаять будет. И точно. – Мой ишак, правда, старый совсем, - говорит. –  Две тысячи  афгани  совсем  не  стоит.  Сил мало, кушать много. Нет. Не стоит».
«А сколько стоит?» – спрашиваю, словно торгуюсь с дедком.
«Он и больной еще. Я его за пятьсот афгани покупал тридцать лет назад. А теперь он старый совсем. На базаре триста афгани стоит».
«Нет, аксакал, не пойдет. Я ведь тоже на базарах бываю и цены знаю. А ишак тридцать лет не живет, так что не ври мне, старый человек. Стыдно – седой, бородатый, а врешь как мальчишка. Не хорошо».
«Я вру, - взвился старик. – Я в кишлаке самый честный. Ко мне судить приходят. Ну не тридцать – десять лет назад купил. Все равно две тысячи не стоит».
«О, дедушка, - обрадовался я такой удаче. – Да, ты еще и судья! Тогда тебе вообще жаловаться грех. К тебе все, кто с бараном, кто с подарком, приходят, а ты сироту разыгрываешь. Ты же должен быть богатый».
«Вай, сынок, - залебезил аксакал, понимая, что промашечка вышла. -  Откуда богатый. Кишлак совсем бичора  без штаны ходит. Кушать нет совсем. Погода сухой стоит, урожай сгорел. Тысячу афгани стоил мой ишак давно, теперь и того не стоит».
«Дедушка, - запел я ласково. – Полторы тысячи давай и по рукам. Государство не забудет, как ты помог ему в трудную минуту. А на меньшее оно не согласно. Смотри, старый, может, памятник при жизни поставят».
Старик поморщился, - по мусульманским обычаям живопись и скульптура запрещены, так как творить имеет право лишь их Аллах Всемогущий, - но вслух этого объяснять не стал, мол, что возьмешь с не обрезанного кафира , только запутаешься больше.
«Совсем трудно жить стало, - говорит. – Я больной, старый. Внуки некому кормить. Где взять столько таньга. Давай тысячу афгани дам государству по части – пятьсот сейчас, пятьсот другой месяц»
«Давай, дед,» - говорю, понимая, что торговаться дальше будет бесполезно. Эх! Потянуть бы еще немного время. За что бы зацепиться.
Старикашка обрадовался, полез в карман за деньгами. Отсчитал мне пятьсот афгани. И, только было собрался он сесть на своего, с таким трудом отвоеванного зверя, а я решил придраться к «фальшивкам», как затрещали выстрелы с дороги. Тут то и дедок вспомнил, куда и зачем его несла нелегкая, пока не попался ему на пути зловредный шурави с торговым образованием. Он запричитал что-то на своем басурманском, да тут Санин, красавчик, сработал на все сто. Сбил его с ног легким ударом  и  придавил  к  земле,  одновременно обыскивая на предмет незаконного ношения оружия в «демилитаризованной Советскими войсками зоне». Злополучный достопамятный ишак подпрыгнул на месте и давай демаскироваться, издавая очень неприятные звуки, видимо, молясь своему ишачьему богу. Я же пригнулся и выглянул из-за укрытия. Все в порядке – можно наших поддержать.
Бой был короткий и удачный. Духи очухались поздно. Больше половины в плен сдалось. Наши все целы.
Отобрали мы оружие, согнали их в кучу и дедка нашего к ним присовокупили. Ну, а затем, как водится, начали трофеи изучать. А там! Мать честная! Железный ящик полный долларов. Ну, и как обычно – опий, боеприпасы, медикаменты и продукты для поддержания штанов у «повстанческой армии».
Наши по очереди подходят и бойцы, и офицеры. Отродясь такой валюты не видали. Да и где там. В Союзе за валютные махинации и в шпионы записать могли на полном серьезе. Тетерников предложил быстренько все поделить и за границу дернуть, но, увидев внушающие взгляды, понял – Родину здесь ни кто продавать не собирается, - стал резвенько переводить все в шутку.
Через минут сорок прилетели «борты» с подкреплением в виде особистов. Важные такие. Будто это они караван взяли с таким кушем, составили кучу бумаг и приказали нам … сжечь вражью валюту к чертовой бабушке.
И пришлось нам, скрипя зубами, разжечь костерок, стоимостью в миллион долларов. Да и стоил бакс тогда семьдесят одну копейку.
Фигня! Зато пятьсот афгани у меня в кармане сохранились.



***

- А у нас с Юркой Лебедем тоже есть история с переодеванием, - после того как смех и переживания по поводу не удавшегося обогащения прошли, заявил Сергей Звонарев. – Помнишь Лебедь, как ты меня чуть не угробил.
- Да, помню, - засмущался Юрка. – Было дело.

***

Вы, наверное, все знаете, что мы с Сергеем еще до армии были знакомы. Даже не знакомы, а дружны. Вместе в училище поступили. Вместе в ДОСОАФ пошли на парашютные курсы. Вместе призывались, только в разное время.
Ох, и раздолбаем я был! Что ни залет до армии, - обязательно мой. Участковый чуть ли не сроднился с моим домом. Сергей, напротив, был почти примером для подражания, с точки зрения родителей. На самом же деле, он просто меньше попадался. Мы и по подъездам выпивали и дрались направо и налево, и к девчонкам приставали и прочее, прочее, прочее.
Однажды я доприставался. Познакомился с одной глазастой, женился, как положено, и, перед самым призывом, должна она была меня осчастливить наследником. Так я надеялся на пацана. Такого же, как я неугомонного и не укротимого. Но мою любимую вы все знаете – если захочет девчонку, значит, девчонку. И спорить не моги.
Она еще на сносях, а мне повестка пришла. И на утро с вещами на призывной пункт и в десантуру. А Сергей повесточку получил на неделю позже.
Я уже неделю кашу перловую в одном ряду с автоматом Калашникова осваиваю, а тут новеньких привезли к нам в учебку.
«Откуда, пацаны? – спрашиваю. – Из Мурманска есть?»
«Есть. Есть. Не ори, Лебедь, оглохнуть можно».
Взглянул я в сторону наглеца, что со мной пофамильно пообщаться решил и обомлел. Серега Звонарев. Дружок мой закадычный. Я рот открыл, чтобы придумать, чем бы его покрыть постервознее, а он меня опередил.
«А у тебя, Лебедь, - говорит. – Лебеденок дома растет».
«Кто?» - спрашиваю.
«Дочка, - отвечает, а сам сволочь лыбится. – Твоя решила Надеждой назвать».
Я на радостях чуть в самоход за водкой не ушел.
А, спустя пол года, нас в Афган закинули. Да в разные батальоны распихали. И пошло, и поехало, и полетело. Операции по нейтрализации. Караваны. Сопровождение колонн. Даже умудрился в охране Громова побывать в штабе армии в Кабуле.
Однажды попала наша бригада в переделку. Покрошили наших порядочно, хоть и отбились мы. Куча двухсотых и трехсотых. Пацанов по кускам собирали и лопатами в цинк скидывали, чтобы не возиться. Я, слава Богу, испугом в тот раз отделался, да мокрыми штанами. Сижу в сторонке, отходняки ловлю. Косячок забил. А тут мимо меня на носилках кого-то несут. И уж больно мне его лик страдальческий знаком. Я чуть цигаркой не поперхнулся.
Ору: «А ну стой, пацаны».
Те остановились. Молодые.
Подхожу к носилкам, а там Звонарь лежит, весь зеленый, в бинтах. И глазами вращает как рак.
«Ну, что, - спрашиваю. – Плохо тебе, Сергей?»
«Ой, плохо, Лебедь, плохо».
«Зато отдохнешь, да отъешься, а то вон кожа, да кости, кому ты такой нужен, доходяга».
Пацаны его дальше потащили.
А через две недели, меня в таком же положении, после не удачного рейда в Кабульский госпиталь принесли. И угадайте, - кто в тот же день ко мне в палату свои кости притащил. Правильно. Вот это вот чудо заросшее. Подходит и елейным голоском спрашивает:
«Ну, что? Плохо тебе, Лебедушка».
«Ой, плохо, - говорю. А сам думаю отыгрывается гад. Ну ладно, подыграю. – Плохо, что спасу нет. Врач сказал, что к ужину окочурюсь. Так ты, Серега, мою порцию-то съешь, а то вон стал уже набором для холодца».
«Ты о себе позаботься, покойничек. Дочь растет, а он помирать собрался. Может и жену мне по наследству, как порцию перловки передашь».
Так и провели мы с ним в госпитале полтора месяца бок о бок. В мире и согласии. Вернулись и опять по разным батальонам дослуживать.
А одним прекрасным утром возвращаемся из рейда. Смотрю – возле наших позиций дух бродит, да в полный рост, да с автоматом, да по наглому.
Я эсведешечку наладил, в оптику посмотрел. Ну, думаю, сейчас я себе на медальку наскребу, а то по доброте душевной отцы-командиры и отпуском побалуют. Смотрю, ракурс поудачнее выбираю. Но что-то меня смущает в фигуре афганца – уж больно тощий он. Смотрю, смотрю, чуть глаз не замылил. И тут моя цель поворачивается, и я бросаю в эфир очередь отборных матерных выражений, шепотом, конечно.
Я без малого не пришлепнул своего дружка. А ему хоть бы хны. Бродит, жалом своим истощенным водит из стороны в сторону.
Ну, уж при встрече я ему все рассказал. А он посмотрел на меня как на прыщик и говорит: «Придем домой – кто с твоей дочкой нянчиться будет, когда тебе захочется с ее мамашей уединиться. Думать надо, птичка, думать».

***

- Вот так, шутя, он чуть и не лишил свою дочь лучшей в мире няньки, -  сказал  Сергей, подводя итог Юркиного рассказа. – Между прочим. Если вдруг у кого-то из вас возникнет глупая идея посвататься к ней, предупреждаю сразу, - все вопросы через меня.
- Да, ты, я посмотрю, совсем сдурел. Надя, вообще-то, моя дочь. И это мне решать, за кого она пойдет, а за кого нет. У меня и жених на примете есть.
- Это тезка мой что ли? Серега Осокин? Нашел жениха. Он ее на гитару у кого-нибудь выменяет. У него одна единственная и любимая женщина – гитара. А других он не замечает. И не признает.
Вот так и протекают застолья у спецназовцев. Между тостами – воспоминания, между воспоминаниями – тосты. И ни что, - ни упреки совести, ни плач памяти, не заставят их отказаться от своих воспоминаний. От них, как и от себя, - не сбежишь…
А послезавтра – прощание.

Глава третья
Осколок

За окном мело.
Заполярная пурга это штука особенная. Ледяной ветер лихо несется по улицам, забираясь во все закоулки, залетая в открытые форточки, запрыгивая в забытые дворниками подвальные продухи. Но самое неприятное, когда этот ветер несет в себе снег и крупинки льда, которые забивают глаза и уши, перекрывают дыхание и царапают открытую кожу лица в кровь.
Такая пурга может на севере идти неделями. Закрутит, завертит снег, только успевай снегоуборочную технику выгонять из автопарка. Бульдозеры и грейдеры работают круглые сутки, а в помощь им дают солдат вооруженных лопатами, а иначе так заметет, что не только дороги не видно, но и двери входные заваливает – не выйдешь потом на улицу.
Серега Осокин посмотрел в окно еще немного, затем повернулся к столу и начал крапать на бумагу, как он называл, «новый текстик»:
Над перевалом льют дожди –
                                  Меня, любимая не жди.
- Бредятина, - сплюнул он в сердцах. – Любимая… Не жди… они и так нас не ждут. Все. Кажется, у меня наступает творческий кризис.
Он вздохнул и поковылял на кухню ставить чайник.
Нога на погоду разболелась. Она теперь у него как барометр – как заноет, так жди перемены.
Чайник смотрел на него подкопченным боком. Когда-то, когда они с Анькой только начинали совместную жизнь, они заняли денег у старшины роты Мазина, кругленького добряка с маленькими хитрыми глазками, и пошли по городским магазинам закупаться посудой. Она тогда обвесила его как новогоднюю елку кастрюльками, сковородками, дуршлагами и протащила по всему городу, а он, вернувшись домой, чувствовал себя проделавшим тридцатикилометровый марш-бросок с полной боевой выкладкой. Анька курносая, глазастая любовно расставляла, перемывая всю посуду по полкам, любуясь и радуясь игривому сверканию металла. А теперь он любуется на румяную копоть чайника в одиночестве.

***

Группа шла по склону горы открытая как на ладони. Гора ровная, гладкая, ни одного деревца или куста, лишь метрах в ста впереди торчал, как бородавка на щеке, огромный валун. Тропка узкая. Под дождем глину развезло так, что ноги не поднимались из-за налипшей грязи. Бойцы продрогли до зубного лязга. Плащ-палатки не спасли, бушлат налился водой и тянул к земле как глубоководный скафандр, в ботинках уже давно булькало и чавкало. Казалось, что даже мысли вязнут в этом грязе-водяном месиве. А дождь все лил и лил, надувая пузыри на желто-коричневых лужах.
Настроение было подмочено еще и тем, что усиленная группа спецназа сходила на выход в пустую. В заданном районе базовый осетинский лагерь обнаружили, но он был пуст. Схроны вскрыты, везде пустые консервные банки, бинты. Растяжек и мин нет – видимо экономят. Оно и к лучшему. Серега даже возле одного костровища нашел изодранный томик «Витязя в тигровой шкуре» на русском языке и полбутылки чего-то мутного. Бутылку разбил, черт его знает, чего там намешано, а «Витязя» взял: бумага – она и в Африке бумага.
Молодой, но головастый, командир группы лейтенант Аленушкин засаду решил не делать – и так ясно, что сюда ни кто не вернется, - схроны велел завалить, так, на всякий случай.
И назад… И по дождю… И по грязи…
Чав-чав… Шлеп-шлеп…

***

Чайник вскипел, давая о себе знать призывным паровозным свистком.
Серега налил чай в здоровенную, как он называл, хозяйскую чашку, смачно отхлебнул, хрустнул сухарем и пошел в большую комнату дальше крапать новый текстик.
        
Зелёные солдатики
По полю взад-вперёд.
Зелёные солдатики –
Мотострелковый взвод.

Под яркими разрывами
Снарядов и гранат
Зелёные солдатики
Ложатся дружно в ряд.

Серега опять отхлебнул, перечитал и задумался.
Как давно это было. Целых полгода назад. Сначала мотание по госпиталям, а за тем развод. И одиночество. И щемящее чувство потери и ненужности.
 
А трассера полосочки
По полю вжик…вжик…вжик…
И командир головушкой
Простреленной поник.

И не спасают касочки
Зелёненьких парней,
И стала та поляночка
От кровушки красней.

Нет. Тогда не вся поляночка красная стала, да, и шарахнуло только его одного…

***

Уже валун прошли и тут, надоевший баюкающий шепот дождя разрезал вой летящего минометного снаряда.
Группа мордами в грязь. Хрясь!.. А вот и взрыв…Бум!.. Осколочки гейзером в разные стороны… Фить… фить… фить… Да еще и грязь сверху комьями… Шмяк… шмяк… Ну, прям оркестр. А за первой миной – вторая, третья… Хорошо ложатся – мимо. Видимо наводчик пьяный.
Аленушкин, чтобы помочь невидимым музыкантам, поддержать их, поднял бойцов и галопом погнал группу вниз по склону, надеясь найти мертвую зону. Бойцы с ошалелыми глазами, все в грязи и матерных выражениях, бодренько повскакивали и понеслись, спотыкаясь и скользя по раскисшему глинозему.
А минушки летят с интервалом в шесть-восемь секунд и плюхаются в землю как оляпка в ручей, правда, шуму от нее поменьше, да и неприятностей тоже.
Серега сжал зубы до скрипа и ломонул было за своими, да тут что-то с ногой странное приключилось. В начале он почувствовал удар. Не то, чтобы больно, но весьма ощутимо. И все – ноги больше нет. Он ее не чувствовал. И слух пропал куда-то – в ушах сплошной гул. И, соответственно, мордой в грязь.
Лежит Серега, глину сплевывает и думает: «Если б ногу оторвало, то, неужели, я бы этого не почувствовал? А боли ведь нет. Да, и ноги по ощущениям нет».
Он протянул руку вдоль тела, похлопал по боковому карману брюк. Магазины на месте. И нога, вроде бы, на месте – под магазинами рукой прощупывается, а рука ногой нет, как будто по постороннему предмету постучал. Осокин, барахтаясь в грязи, перевернулся на спину. Не удобно. Ранец мешает и ноги выше головы. Тогда, прокрутился на ранце, налаживаясь ногами вниз по склону, и, во время этой рекогносцировки, заметил ползущую вслед здоровой и вторую, «неощутимую» ногу.
Группы и след простыл – не видать за разрывами.
-    Сирота, я сирота. Сиротинушка. Одинокая во поле былинушка, - пропел он и, не услышав собственного голоса, решил доползти до чертова валуна, до которого оставалось метра три, и укрыться за ним как за танком.
    Оказалось, что это не так-то просто, ползти на двух руках с грузом за спиной и автоматом в зубах, но страх, оказаться накрытым минометным огнем, подхлестнул как розгой по мягкому месту.
    Мокрый холодный камень прикрыл его своей громадиной от взрывов. Серега сбросил ранец и осмотрел ногу. Из бедра торчал кусок металла размером со спичечный коробок. Осокин удивился, как это такой осколок не перерубил кость, - видно на излете был.
    Сергей распорол порванную штанину, омыл грязь, перемешанную с кровью, с ноги водой из фляжки, затем резко выдернул железяку из ляжки. Кровь забила из рваной раны маленьким фонтанчиком. Он быстро размотал жгут накрученный на складной приклад автомата и перетянул в паху.
    Ногу он до сих пор не чувствовал.
    «Помнится, крутой американский парень по имени Джон Рембо останавливал кровь огнем, - подумал Серега. – Ну, что ж. Попробуем и мы».
    Он распаковал перевязочный пакет, обтер кусочком оторванной марли дырку, затем разломил патрон и высыпал на рану черный порошок пороха. Чиркнула зажигалка, вспыхнул порох, запахло горелым мясом.
    И вот тут пришла боль. Накатила удушливой волной. Воткнулись тонкие иглы в ногу и по венам добрались до головного мозга. Перед глазами заплясали яркие звезды, потом все погрузилось в туман, и очнулся он уже в полевом лазарете.
    Очкарик в маске, который оказался врачом, сначала долго высмеивал новоявленного Рембо, а потом сказал, что лучшего в той ситуации и придумать нельзя было.

***

    Чай остыл.
Закурил. Закашлялся. Затушил целую сигарету в переполненной пепельнице. Опять вздохнул.

И поменялись красочки
В палитрочке моей –
Обугленные косточки
И дым ночи черней.

И грязные повязочки
Размотанных бинтов,
И солнечные зайчики
Горящих огоньков,

И яркие веснушечки,
И светлые чубы,
Раскинутые рученьки,
Простреленные лбы.

***

Военврач ни как не хотел его выписывать из Моздокского госпиталя, пугая его тем, что швы разойдутся, но ему так хотелось домой вернуться со своим отрядом, что сила его убеждения переломила сопротивление доктора.
И вот уже родной вокзал. Толпа встречающих в пестрых одеждах. Жены, дети, слезы, разливное. Отцы-командиры с лицами, в которых читается некая загадочная мудрость, поощряющая лукавость, мол, знаем мы вас - опять сейчас медальки клянчить будете, так ведь не заслужили. Всех встречают. Всех, да не всех…
Серега вылез на перрон, опираясь на торжественно врученную в госпитале палочку, осмотрелся по сторонам и, заметив жену закадычного дружка своего Сани Мазина, которая горделиво повисла на плече любимого, заковылял в ее сторону. Увидев его, Ленка переменилась в лице.
-    Приветик, Ленок! – предчувствуя что-то не доброе, сказал Осокин.
-    Здравствуй, Сережа.
-  А, где моя ненаглядная? – спросил он, рыская глазами по толпе встречающих, но не находя жены.
          - А ты разве еще не в курсе? Она же вещи собрала и тю-тю.… Вот. Ключ мне оставила. Я цветы поливала.
    Сказать, что его окатили холодной водой из ушата, значит, ни чего не сказать. Дыхание перехватило железной хваткой. Палочка сама собой вывалилась из рук, и, больше не глядя ни на кого, он побрел сквозь ликующую толпу, забыв о хромоте.
    
    Месяц он пил, как дышал, перечитывая снова и снова письмо, оставленное Анькой на столе, которое уже давно выучил наизусть.
    «Прости, Сережа. Больше так не могу. Не могу провожать и каждый раз ждать и бояться самого страшного: вдруг ты не вернешься, вдруг у тебя оторвет руку или ногу и ты останешься инвалидом на всю жизнь. Ты можешь меня осуждать, сколько хочешь, но я слишком молода, чтобы провести всю жизнь у постели беспомощного инвалида.
За сына не беспокойся - воспитаю сама. И алиментов от тебя не потребую. Я смогу. И мама поможет.
Еще раз прости. Твоя Белка».

***

    Зелёные солдатики…,
Уж некуда бежать -
Под красною, под звёздочкой
Спокойные лежат.

Зелёненьких солдатиков
Зелёная трава
Укроет мягким пологом
На долгие года.

- Ладно, - подумал Серега вслух по своему обыкновению. – Не известно, кому больше повезло. Так что, не расстраивайся, прапорщик. Опрокинется еще и у твоего подъезда самосвал с пряниками. А сейчас пора собираться.
Он допил остывший чай и пошел укладывать, в заранее закупленные презервативы, спички, соль, сахар.
Завтра вылет.
«Лучшее лекарство от любви – это бег в противогазе с препятствиями», - подумалось ему, и он улыбнулся.